4
- 52
- 367
Старая дрезина с мерзким скрипом шла по рельсам в там-там топоту липкого и не привычного ливня. Паренек которого я от силы знал всего две ночи навис над рычагом механизма, дёргая его то вверх, то в низ. Руки ныли, всё так и вопрошая о том - чтобы прямо сейчас нужно развернуться, вернуться в тепло и уют, возможно укутаться в тёплом пледу как в коконе.
Проводник дёрнул рычаг с такой особой силой, что все мысли и сожаления мигом испарились. Ливень умолкал, плавно сменяясь на аккомпанемент капель и молоха ржавчины. Мы оказались в чреве старого туннеля.
Проводник дёрнул рычаг с такой особой силой, что все мысли и сожаления мигом испарились. Ливень умолкал, плавно сменяясь на аккомпанемент капель и молоха ржавчины. Мы оказались в чреве старого туннеля.
Хотелось спросить.. «Куда, может ты ошибся?», но маршрут был оговорен ещё до начала эпического приключения. Каждый оборот по монорельсу всё уносил дальше и дальше от социума, пока в конце концов свет налобного фонарика не упал на большие буквы на ржавой арматуре.. «Тузла». Изгибы разрушенного моста превращали всю приветственную картину во вход в кишку монстра сквозь здоровенную пасть. Паренек с грохотом упал на рельсы, выключил свет фонаря и указал рукой вдаль.
Звук будильника отражался от стен, с каждой секундой раздражая ещё сильнее и сильнее. С тяжестью рука выглянула из под кокона и потянулась к звонку, практически опрокидывая часы с тумбы на пол.
Из дверного проёма, словно в Диснеевских мультиках белым паром, уже ломился запах молочного супа. Но лень оказалась сильнее. Взвалившись на кровать вновь, я стал рассматривать потолок, стеллаж с книгами и агитки, что пластом раскинулись практически на половине моей стены.
Жёлтые пятна от солнца всё массивнее наступали сквозь занавес на окне, всё вопрошая о том - чтобы в конце концов встать. Ментально и физически я не мог заставить себя это сделать. Тоска накатывала уже неделю с начала каникул. Друзья, Оля из параллельного класса, пионер-лагерь или политический активизм заполонили пространство мозга - так и не зная за что схватиться.
Постепенно, нейронная активность над бытностью сводила с ума, веки смыкались сами собой и если бы не..
Выполнив все необходимые указания, я сел за стол и ложкой стал выводить непонятно что по белой тарелке. Родитель же по-армейски развернулся к раковине, принявшись мыть всю посуду. Удивляло то, что мы живём здесь троя, а посуды столько - будто здесь питается рота военных. А от роты военных меньше посуды и моют ли они посуду? А если в бою не помыть посуду, это дурной тонн и нарушение армейского устава? Вороны вновь проносились под глазами. Закончив с посудой, бабушка развернулась и по-доброму посмотрела на меня - словно ощущая мою хандру как свою.
В коем-то роде, бабушка была бесспорно права, я бы даже согласился с этим мнением. Возможно, я даже превратился бы в дедушку, если бы жил бы так и дальше. А что в этом плохого? На этом философском вопросе, вспомнив о тарелке и про не очень добрый взгляд человека позади, я стал хоть через раз погружать в себя по ложке.
Повернувшись к окну, да и оставив весь инструментарий перед собой, перед мной раскинулся один самых зеленных районов города. Двор жил своей жизнью: редкие пешеходы, старики на лавках, на удивление пустая детская площадка. Всё будто специально находилось в режиме ожидания, как и я сам.
Повернувшись к окну, да и оставив весь инструментарий перед собой, перед мной раскинулся один самых зеленных районов города. Двор жил своей жизнью: редкие пешеходы, старики на лавках, на удивление пустая детская площадка. Всё будто специально находилось в режиме ожидания, как и я сам.
Она всегда верила, что жизнь, это цепочка обязательств. При выполнении которых - ты постепенно добираешься к своей Атлантиде. Где-то внутри меня - возникло понимание.
Я с трезвым взглядом глянул в окно, рукой протёр холодный лоб и отодвинул от себя порцию с уже остывшим супом. С наигранной неохотой потянулся со стула и пошёл в сторону коридора. Пальцы уже сделали ровным счётом восемь оборотов по кругу цифр, трубка была у уха.. раздался гудок, что окончательно пробило лёд летней хандры.
Учебники всегда можно было трактовать как инструкцию к чему либо, я же привык считать их инструкцией жизни. Бабушка - бесперебойно убежденный идеалист, но при том с корочкой коммуниста. Парадокс, почему же она читала Гегеля? Считается ли это отклонением от инструкции, нарушение ли это общественных норм, стоит ли с криками забрать у неё Икону, что висит у неё над кроватью?
Вопрос риторический, как и присущая справедливость в этих стенах. Иногда казалось что её не было и вовсе. Как в обучении, так и в взаимоотношении между этим народом. Можно ли считать себя народником, трезвоня на каждом шагу что всё-таки где-то здесь стоит Фемида и решает споры, при том прикрывая всё непоколебимым постулатом Маркса-Энгельса и тут же его нарушая? Хорошая графа для слова - Перестройка.
А может, мы начали деградировать ещё на тех подступах, когда перестали предавать значение диалектике...
Ромка. Сколько лет знаю его, а он чуть не изменился. Абсолютно аполитичный и самый непробиваемый человек, которого я знаю на свете. Мёдом не корми, дай только кулаками помахать. Можно только позавидовать его беззаботности. Любой же контакт с ним, заключающие остро-социальные темы сводился к моментально уничтожению, исключением, как правило было только наличие меж пальцев папиросы "Беломорканалки".
Я же человек, гуманист, мне свойственно отступать -оправдывал я себя. В такие моменты, когда обещание уже не абстрактное, а вполне осязаемое, с весом и возможностью нанести тяжкие увечья, думаешь, а стоило оно лезть туда, в то, чужое болото.
Часть коридора была пуста, преподаватели попрятались по своим кабинетам. Нас предательски никто не слышит. Глаза бегали то вниз, то украдкой по лицу мерзавца.
Всё нахлынуло по вверх идущей направляющей. Оля уже успела убежать, это главное. Он же наносил удар за ударом, я старался просто не отставать и хоть как уклоняться от них, но это в угоду их размеров и скорости - было достаточно трудно.
Даже если бы я проиграл - я был бы всё равно счастлив. И как мне казалось, сделав на столько малое добро, я окупил свой статус человека разумного. При этой мысли мой кулак встретился с его рукой, он же нанёс удар по рёбрам.
Следующий удар принял осознанно, шагнув на встречу руке. Боль вспыхнула резко, но вместе с ней и пришло странное облегчение, я всё еще здесь, значит могу ответить. Кулак на этот раз встретился с его челюстью и на этот раз он пошатнулся.
Едва удерживая равновесие, я понимал - дальше может быть что угодно. И в этом пожалуй заключалась вся суть гуманизма, которую я понял без словаря Ожегова. Не в том чтобы победить, а в том, чтобы не отвернуться в нужный момент.
Последнее редактирование:
