7
- 52
- 148
Я вышла под ливень, хлопнула дверцей. "Волга" развернулась и уехала, даже не дав мне оглянуться. Красные огни растаяли в темноте, будто их и не было.
Вокруг - лес. Мокрый, бескрайний, в серой дымке дождя. Ни огонька, ни просвета. Только узкая дорога, уходящая вглубь. Я сделала шаг, потом другой. Ноги вязли в грязи, ветки хлестали по лицу, но я почему-то не чувствовала холода. Странное дело.
Я обернулась. Парнишка стоял за мной - теперь уже проводник. В руке фонарь, луч режет темноту, выхватывает мокрые стволы, дрожащие листья.
Он не ответил. Пошёл вперёд, и я двинулась за ним.
Через час - или через вечность - лес расступился. Мы вышли к тому, что темнело впереди. Это были ржавые ворота, покосившиеся, с облупившейся краской. Когда-то они были зелёными - кое-где ещё виднелись остатки цвета, но теперь их съела ржавчина. Над воротами - большие буквы, выведенные от руки чёрной краской. Неровные, будто их писал пьяный или ребёнок: "Край".
Я смотрела на это слово и пыталась понять, что оно значит. Край чего? Край земли? Край леса? Или край всего, что было раньше?
Я осталась одна.
Я стояла перед воротами и не могла сдвинуться с места. Дождь стучал по ржавому металлу, по моим плечам, по земле. Где-то внутри, за воротами, что-то скрипело - то ли дерево, то ли железо. Я сделала шаг, потом другой. Протянула руку, коснулась холодного, шершавого металла.
И проснулась.
Звук будильника раздирал тишину. Рука выползла из-под одеяла, нашарила кнопку. Сон отпускал медленно, нехотя, цепляясь за край сознания.
Я села, потёрла лицо. За окном - серое утро, моросящий дождь. На стене - старые обои в цветочек, которые бабушка клеила ещё до моего рождения. В углу - стопка книг, на тумбочке - кружка с остывшим чаем.
В коридоре зашаркали тапки.
Я спустила ноги с кровати и замерла. В ушах всё ещё звучал стук дождя по крыше старой "Волги".
Посёлок наш назывался Глубокое. Стоял на холмах, упирался в реку с одной стороны и в лес - с другой. Жили здесь кто как: кто работал на лесопилке, кто ездил в район на заработки, кто вообще ничего не делал, перебиваясь случайными подработками. Бабушка устроилась в сельсовет уборщицей, тянула меня одна. Денег вечно не хватало, но она не жаловалась. Никогда.
Бабушка подняла на меня глаза, улыбнулась.
Я тогда её не поняла.
Мать уехала, когда мне было семь. Сказала, что в городе найдёт работу получше, заберёт меня. Я помню тот день - солнечный, тёплый, совсем не подходящий для расставаний. Мать стояла на крыльце с маленькой сумкой, гладила меня по голове.
Она уехала на попутке - стареньком грузовике, который вёз в город какие-то ящики. Я смотрела, как машина пылит по просёлочной дороге, и считала секунды. Раз, два, три... На ста двадцати трёх грузовик скрылся за поворотом.
Присылала письма первый год - конверты серые, с марками, на которых всегда чего-то не хватало. Я читала их по многу раз, разглядывала почерк - торопливый, некрасивый, буквы скачут, будто мать всё время куда-то спешила. В одном письме она прислала фотографию - стоит у какого-то здания, улыбается, в руках цветы. Я долго смотрела на эту фотографию, пыталась запомнить её лицо. Потом письма стали реже, потом совсем перестали.
Я переставала спрашивать. Но каждый раз, когда почтальонша проходила мимо нашего дома, у меня что-то обрывалось внутри. Я смотрела ей вслед и думала: может, завтра?
Потом перестала ждать.
В школе меня не трогали. Странно, да? Обычно таких, как я - тихих, незаметных, без родителей - всегда задирают. А меня нет. Может, потому что в глазах у меня было что-то, что останавливало. Я и сама не знаю.
Я сидела всегда одна, на последней парте. Смотрела в окно, считала облака, птиц, проезжающие машины. Учителя меня не замечали - таких, как я, много. Тихие, серые, незаметные. Я не отвечала у доски, не поднимала руку, не участвовала в самодеятельности. Просто была.
Иногда я ловила на себе взгляды одноклассников. Не злые, не насмешливые - просто любопытные. "Что у неё в голове?" - наверное, думали они. Я и сама не знала.
Друзей не было, но я не страдала. Была бабушка, были книги, был лес за окном. Я любила ходить в лес одна - собирать грибы, ягоды, просто бродить по тропинкам. Там, в лесу, я чувствовала себя спокойно. Деревья не спрашивают, кто ты и откуда. Им всё равно.
Всё изменилось в девятом классе.
Появилась Ленка. Перевелась к нам из города - худая, резкая, с мальчишеской стрижкой и вечно поджатыми губами. В первый же день влезла в драку с двумя парнями из параллельного - и вышла из неё почти без синяков.
Я смотрела на неё и думала: вот это человек. Не боится. Бьёт, если надо. Не прячется.
Так мы познакомились.
Ленка жила с бабкой через три улицы. Родители разбились на машине, когда ей было двенадцать. Она никогда об этом не говорила, но я знала - это сидело в ней, как заноза. Иногда по ночам она просыпалась с криком, а потом делала вид, что ничего не было.
Я молчала. Что тут скажешь?
Ленка посмотрела на меня долго, потом кивнула.
Она не ответила.
Я задумалась. Для себя? Я как-то не думала о себе отдельно. Всё, что я делала, было для кого-то: для бабушки, для школы, для будущего, которое рисовалось каким-то размытым. А для себя - что?
Глыба - так звали парня из одиннадцатого класса. Настоящее имя у него было, кажется, Сергей, но никто его так не называл. Здоровый, наглый, с кулаками, которые он универсально использовал для любого дела.
Я сидела на скамейке в коридоре, читала книгу - Достоевского, кажется, "Бедные люди". Любила тогда Достоевского - за то, что у него все страдают, но не сдаются.
И вдруг услышала шум. Подняла голову.
Глыба стоял над восьмиклассницей - мелкой, худенькой, с косичками. Она несла учебники, а он подставил подножку. Девочка упала, все лежало полу. Глыба заржал, его дружки за ним. Девочка сидела на полу и плакала.
Я смотрела на это и чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое, вязкое. То самое, что всегда поднималось, когда видела несправедливость.
Глыба обернулся. Посмотрел на меня, усмехнулся.
Я встала. Книга выпала из рук, но я не заметила. Подошла ближе. Он был выше меня на голову и шире в плечах раза в два. От него пахло потом и дешёвым одеколоном - приторно-сладким, от которого першило в горле.
Он шагнул ко мне, навис.
Я не отошла. Просто смотрела ему в глаза. Не знаю, что он там увидел, но трогать меня он не стал, видимо не хотел избивать девушку.
Девочка поднялась, вся мокрая, дрожащая. Посмотрела на меня.
Она убежала. А я подняла книгу, села обратно на скамейку. Руки дрожали. Я не понимала - от страха или от злости. Наверное, и то, и другое.
Вечером я рассказала Ленке. Она слушала молча, потом сказала:
Она покачала головой.
Она посмотрела на меня, долго молчала.
Я запомнила этот разговор. И потом часто думала: а что, если бы он ударил? Что, если бы я упала, а он бил бы ногами? Испугалась бы я? Заплакала? Или встала бы и пошла дальше?
Я не знала ответа.
Но тот случай изменил меня. Я стала внимательнее смотреть на людей. На то, как они смотрят, как говорят, как двигаются. Я научилась читать по глазам - кто злой, кто добрый, кто просто равнодушный. Это умение потом пригодилось мне много раз.
И ещё я поняла: можно стоять в стороне и смотреть, как обижают другого. Можно пройти мимо, сказать "не моё дело". А можно влезть - и получить по морде. Но внутри будет чисто.
Тот случай с Глыбой преследовал меня потом долго. Не в смысле, что он ко мне приставал - нет, он обходил меня стороной. А в смысле - внутри. Я часто прокручивала в голове ту сцену: как он стоял надо мной, как я смотрела ему в глаза. И думала: а что, если бы он ударил? Смогла бы я ответить? Или просто упала бы и закрыла голову руками?
Я не знала. И это незнание мучило.
Ленка говорила: "Не думай об этом. Прошло и прошло". Но я не могла не думать. Я вообще много думала. Слишком много, как она говорила.
Однажды ночью мне приснился Глыба. Он стоял надо мной, заносил кулак, а я не могла пошевелиться. И вдруг появилась Ленка, заслонила меня собой. Удар пришёлся ей. Она упала.
Я проснулась с криком. Сердце колотилось, в ушах шумело. Долго не могла уснуть, смотрела в потолок, считала трещины.
К бабушке не пошла - зачем её пугать? Просто лежала и думала: почему мне это снится? Что это значит?
Потом сон забылся. Но чувство тревоги осталось.
ГОРОД
После школы Ленка уехала первой. Позвонила через месяц:
Бабушка плакала, но не держала. Собрала мне сумку - видавшую виды, ещё советскую, с оторванным ремешком, который она пришила белыми нитками - других не было. Сунула в карман маленькую иконку - потёртую, тёмную.
Я обняла её и уехала.
В автобусе я смотрела в окно на уплывающие поля, деревья, деревни. Считала столбы. Пятьдесят третий, пятьдесят четвёртый, пятьдесят пятый. Глупая привычка, но она меня успокаивала.
Я думала о бабушке. Как она будет одна? Кто ей воды принесёт, кто дров наколет? Но она сказала: "Езжай, Ника. Тебе надо". И я поехала.
Город встретил меня шумом, толпами, запахом бензина и жареных пирожков. Ленка ждала на вокзале, худая, с новыми серьгами в ушах.
Я любила сидеть на кухне поздно вечером, когда все уже спали. Плиты остывали, холодильник гудел, и в этой тишине можно было думать. Я смотрела на старую кафельную плитку - белую, в трещинах, с жёлтыми разводами у раковины - и считала трещины. Сто тридцать две трещины на левой стене, семьдесят восемь - на правой. Я знала каждую.
Работать я устроилась в пекарню - вставала в четыре утра, месила тесто, пекла булки. Руки болели, спина ныла, но деньги платили исправно. Я любила запах свежего хлеба - тёплый, сытный, обещающий, что всё будет хорошо. Даже когда всё было плохо, этот запах спасал.
Хозяин пекарни, дядь Саша, был мужик простой, но справедливый. Он заметил, что я работаю не хуже других, а иногда и лучше.
Я краснела, но было приятно. Впервые в жизни меня кто-то хвалил не за то, что я тихая и незаметная, а за дело.
Ленка работала то в одном месте, то в другом. Она никогда не рассказывала подробно, я не спрашивала. Но иногда она приносила домой пачки денег, которые пахли чем-то нехорошим - табаком, потом, чужими квартирами.
Я и не лезла. Мне хватало своей пекарни и своей усталости.
Она удивилась.
Она долго молчала, курила в окно.
Ленка посмотрела на меня.
Я кивнула. Легко сказать - жить.
Иногда по воскресеньям мы выбирались в город. Сидели в парке, ели мороженое, смотрели на людей. Ленка курила одну за другой, щурилась на солнце.
Ленка кивнула, затянулась, выпустила дым в небо. Я смотрела на дым - как он поднимается, тает, исчезает. Интересно, куда он девается? Просто растворяется в воздухе, и всё. Как люди.
Мы сидели молча. Я смотрела на голубей, которые клевали крошки у скамейки. Один голубь был хромой - подволакивал лапку, но всё равно клевал, не отставал от других. Я думала: ему же больно, наверное. А он клюёт. Живёт.
В кофейне было хорошо. Чисто, светло, пахло кофе и ванилью. Я любила смотреть, как люди пьют кофе. Кто-то читает книгу, кто-то смотрит в телефон, кто-то просто сидит и смотрит в окно. И у каждого - своя жизнь, свои мысли, свои заботы. Интересно, думала я, а они замечают меня? Или я для них - просто часть интерьера, как столик или чашка?
Я научилась различать постоянных клиентов. Вон та женщина в очках приходит каждый вторник и четверг, пьёт капучино и читает детективы. Вон тот мужчина в костюме - по утрам, всегда берёт американо и круассан, читает газету. А вон та пара - молодые, влюблённые, сидят, держатся за руки и смотрят друг на друга.
Я смотрела на них и думала: а у меня так будет? Или я так и останусь одна?
Ленка пропадала неделями. Возвращалась с синяками, злая, молчаливая. Иногда с ней приходили какие-то люди - Серёга, Руслан, Лысый. Они сидели на кухне, пили чай, говорили вполголоса. Я старалась не слушать, но иногда слова сами врезались в память: "точка", "товар", "стрелка".
Однажды я спросила:
Я не лезла. Но внутри росла тревога. Как тот дым от сигареты - сначала незаметно, а потом уже не продохнуть.
Я вспоминала тот случай в школе с Глыбой. Тогда я не побоялась. А сейчас боялась. Боялась за Ленку, за себя, за то, что всё это добром не кончится.
Но молчала.
Сон всё ещё снился мне. Старая "Волга", дождь, ворота с надписью "Край". Иногда я просыпалась и долго лежала, глядя в потолок. На потолке в нашей комнате было пятно - от протечки, наверное. Оно было похоже на карту Африки. Я смотрела на него и думала: а там, в Африке, тоже идут дожди? Или там всегда жарко?
Ленка спала на соседней кровати, свернувшись калачиком. Даже во сне она была напряжена - будто ждала чего-то. Я смотрела на неё и думала: а что у неё внутри? О чём она думает, когда остаётся одна?
Иногда мне казалось, что я знаю о ней всё. А иногда - что не знаю ничего.
СРЫВ
Всё случилось в ноябре. Я помню этот день до мелочей - потому что после него всё изменилось.
Я вернулась с работы поздно, замёрзшая, уставшая. В кофейне были проблемы с поставщиками, пришлось задержаться, пересчитывать остатки. В метро было душно, пахло мокрой одеждой и ещё чем-то кислым. Я считала остановки - семь до нашей. Сто тринадцатая, сто четырнадцатая, сто пятнадцатая. Глупая привычка. Но она помогала не думать.
Я замерла. Кровь на её руках, на одежде - тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампочки. На полу тоже кровь - капли, брызги.
Она долго молчала. Потом заговорила - тихо, отрывисто, будто выдавливала из себя каждое слово.
Она усмехнулась. Страшная усмешка - губы кривые, глаза пустые.
Я села рядом с ней на пол. В голове было пусто. Я смотрела на пятно на стене - маленькое, тёмное. Кровь? Грязь? Не разобрать.
Я закрыла глаза. Вспомнила тот день в школе, когда стояла перед Глыбой. Тогда я не испугалась. А сейчас - испугалась. Потому что тогда был один Глыба, а теперь - целая система.
