0
- 14
- 35
Часть I. Теплица над проспектом (1985–1996)
Патапий Леляк появился на свет в 1985 году, за год до того, как слово «Чернобыль» навсегда изменило историю. Его детство прошло в одном из самых суровых и серых районов Харькова — на ХТЗ (район тракторного завода). Это было место гигантских цехов, бесконечных очередей и запаха мазута, который, казалось, впитывался в кожу с самого рождения. Пока другие дети играли в «войнушки» в заброшенных стройках или гоняли мяч по разбитому асфальту дворов-колодцев, Патапий рос «квартирным» ребенком. Болезненный, сутулый и тихий, он плохо вписывался в ландшафт промышленного гетто.
Его миром стала двухкомнатная хрущевка, где главной фигурой была бабушка Мария Степановна. Она была коренной деревенской женщиной, сохранившей в панельных джунглях знания предков о силе земли. Пока родители пропадали на заводе, пытаясь выжить в условиях распадающегося Союза, бабушка превратила их тесный балкон в настоящие джунгли. Это была импровизированная теплица, заставленная ящиками с землей, горшками и баночками из-под майонеза, в которых прорастало всё: от лечебного алоэ до редких трав, принесенных из степей области.
Именно в этот период, до пятого класса, формировался Патапий. Вместо комиксов и фильмов про криминал, он увлекался заметками бабушки, исписанные мелким почерком: когда собирать чистотел, как сушить зверобой, почему полынь горькая. Бабушка называла его своим «преемником», и для мальчика это было высшей наградой. Он чувствовал себя хранителем жизни в мире мертвого бетона. На переменах в школе он часто сидел в одиночестве, рассматривая под увеличительным стеклом структуру листа, зажатого в учебнике, игнорируя насмешки одноклассников, которые уже тогда прозвали его «ботаником».
К одиннадцати годам Патапий уже обладал специфическим складом ума исследователя: он был невероятно терпелив и наблюдателен, но совершенно не приспособлен к социальной агрессии. Он искренне не понимал, зачем драться за территорию, если можно вырастить на ней что-то полезное. В его детском сознании мир делился на «созидателей», как он и бабушка, и «разрушителей», которых он видел в лице пьяных работяг у гастронома. Эта ранняя вера в созидание и стала его главной уязвимостью, он рос в убеждении, что знание и доброта защищают лучше любого кулака. Смерть первых комнатных растений из-за зимних заморозков стала для него первой личной трагедией, научив его тому, что жизнь хрупка, а природа требует жертв и внимания. Он еще не подозревал, что через много лет он будет искать те же ответы, но уже в теплице, созданной не человеком, а безумием аномальной энергии.
Часть II. Сорняк среди асфальта (1997–2005)
Средние и старшие классы в школе превратили Патапия из робкого ребенка в странного, костлявого, но отчаянного бойца. Он так и не научился бить первым, но научился не отступать. Его нелюдимость быстро сменилась репутацией психа. Причиной большинства драк были его убеждения: Патапий мог вцепиться в горло старшекласснику, если тот ради забавы ломал саженец или мучал дворовую собаку. Он не умел драться красиво только лишь кусался, царапался и лез напролом с диким безумием в глазах, защищая жизнь во всех её проявлениях, кроме тех, что нападают первыми. После таких стычек он возвращался домой с разбитым носом и в порванной рубашке, но сразу шел на балкон к своим растениям, находя в них то спокойствие, которое не давали люди.
Споры с учителями стали еще одной чертой его характера. Патапий часто поправлял преподавателей биологии и географии, ссылаясь на статьи из журналов или исследования. Он не терпел догм. Когда в девятом классе учительница заявила, что радиация несет только смерть, Патапий устроил настоящий скандал, доказывая, что адаптация это тоже форма жизни, и за ней будущее. Его считали высокомерным выскочкой, но на самом деле он просто отчаянно верил в то, что мир гораздо сложнее и чудеснее, чем написано в учебниках.
Именно в этот период «колючести» в его жизни появилась Аня. Она была из параллельного класса, тихая девочка с вечно холодными руками и любовью к рисованию. Для Патапия Аня стала единственным человеком, ради которого он был готов выйти из своей теплицы в реальный мир. Он приносил ей редкие цветы, которые ему удавалось вырастить на балконе в лютый мороз, и рассказывал о том, что когда-нибудь он найдет способ сделать так, чтобы люди больше никогда не болели. Патапий верил, что их связь, это что-то чистое и вечное, стоящее выше школьной иерархии.
Удар пришел оттуда, откуда он его не ждал. В десятом классе Аня начала всё чаще отдаляться, а вскоре Патапий увидел её в компании местного задиры и спортсмена, который не раз издевался над ботаником и его гербариями. Предательство было осознанным и циничным: Аня выбрала силу и авторитет вместо искренности и цветов в горшках. Когда Патапий попытался поговорить с ней, она лишь отвела глаза, сказав, что с Вадимом ей «спокойнее» и «понятнее».
Этот момент сломал в нем что-то важное. Он не просто потерял первую любовь, но и увидел, как легко идеалы и нежность обмениваются на грубую силу и примитивный комфорт. Это окончательно закрепило его в мысли, что люди, существа глубоко несовершенные, ведомые низменными инстинктами. Он замкнулся, решив, что единственный достойный объект для преданности, это природа.
Часть III. Школа выживания в стенах вуза (2005–2010)
Поступление в университет Каразина в 2002 году стало для Патапия глотком свежего воздуха. Оставив позади агрессивную среду школы на ХТЗ, он обнаружил, что мир гораздо больше и дружелюбнее, чем ему казалось. В университете он неожиданно для самого себя начал социализироваться. Оказалось, что его знания могут вызывать не только насмешки, но и искреннее уважение. Патапий завел приятелей, начал ходить на студенческие посиделки и даже научился мягко шутить над своей страстью к ботанике.
Он больше не лез на рожон и не перечил преподавателям, старался избегать конфликтов. Напротив, Патапий усвоил правила академической игры: он внимательно слушал, кивал и записывал, даже если был не согласен. Всю свою критику и несогласие он оставлял для полей в тетрадях и личных экспериментов. Он стал тем самым хорошим парнем, на которого в случае чего можно положиться он помогал одногруппникам с лабораторными, делился конспектами и за пять лет учебы встретил немало достойных, светлых людей, которые почти заставили его поверить, что мир не так уж плох.
Однако глубоко внутри, под слоем этой новой нормальности, Патапий таил тихую, холодную обиду. Предательство Ани и школьные годы научили его: благополучие, это лишь тонкая корка льда. Он ждал подвоха даже от друзей, подсознательно веря, что в решающий момент его снова обменяют на кого-то посильнее. Эта внутренняя отстраненность делала его исследования по-настоящему глубокими ища в биологии ту стабильность и верность, которую не мог найти в человеческой природе.
Именно в этот период завязалось его странное знакомство с Артемом. Артем был теневым дельцом факультета, парнем с сомнительными связями, но неожиданно для Патапия он оказался человеком слова. Между ними возникло нечто вроде сурового мужского уважения: Артем ценил интеллект Патапия, а Патапий, прямолинейность Артема, в которой не было фальши.
Это случилось на четвертом курсе. Профессор Самойлов, которого на факультете считали чудаком, после лекции задержал Патапия и еще пару студентов. Он выложил на стол папку с зернистыми снимками из ЧЗО: странные, флуоресцирующие наросты на деревьях и цветы с неестественно толстыми, прозрачными стеблями.
Патапий тогда лишь вежливо кивнул. Его больше интересовала классическая ботаника и спокойная карьера в Харькове, мир казался стабильным.
Самойлов, однако, не сдавался. Он почти с жаром начал объяснять, что классическая наука зашла в тупик, и только в экстремальных условиях ЧЗО можно найти прорыв. Он видел в Патапии потенциал исследователя, который не боится копать глубже других.
Когда Патапий позже пересказал этот разговор Артему, стоя на крыльце университета, тот лишь пренебрежительно хмыкнул, даже не дослушав.
Патапий тогда согласился с другом. Идея о «чудо-растениях» казалась ему красивой, но бесполезной сказкой.
Часть IV. Последнее рукопожатие.
Болезнь бабушки в 20011 году ударила по нему с удвоенной силой именно потому, что в это время его жизнь казалась налаженной. Весь его новый социальный мир померк. Видя, как угасает единственный человек, который верил в него с самого детства, Патапий осознал никчемность классической науки, которой его учили пять лет. Хорошие люди вокруг сочувствовали, предлагали помощь, но никто не мог дать главного, надежды на спасение.
Когда бабушки не стало, Патапий не устраивал сцен. Он вежливо поблагодарил друзей за поддержку, закрыл квартиру на ХТЗ и начал готовиться. Он не хотел быть просто очередным сталкером, который констатирует смерть. Он решил стать тем, кто вырвет жизнь из лап Зоны.
Обращение к Артему за пистолетом было не актом агрессии, а актом окончательного признания реальности: мир опасен, и вежливость его не остановит. ТТ, купленный у старого приятеля, стал для Патапия тяжелым символом прощания с университетской идиллией. В 2012 году, вооружившись знаниями, сомнительным пистолетом и неисправным дозиметром, Патапий Леляк отправился к Периметру, все еще надеясь на человечность окружающих, но уже готовый к тому, что Зона потребует от него гораздо большего, чем просто умение различать виды трав.
Харьков в тот вечер задыхался от ливня. Тяжелые капли барабанили по жестяным козырькам подъездов ХТЗ, смывая пыль с бетонных плит и превращая проспект в зеркало, в котором дрожали огни редких фонарей. Патапий стоял в глубокой тени подземного перехода, ведущего к платформе электричек. В переходе пахло сыростью, застоялой мочой и дешевым табаком. Этот запах был привычным, родным, но сегодня он казался Патапию запахом безнадеги, от которой нужно бежать.
Шаги Артема он узнал сразу, тяжелые, уверенные, чеканящие ритм по бетонным ступеням. Артем вошел в свет единственной мигающей лампы, стряхивая воду с кожаной куртки. Он выглядел как человек, который точно знает, сколько стоит жизнь в этом районе, и Патапию на мгновение стало неловко за свой чистый воротничок и интеллигентное лицо.
Артем молча залез во внутренний карман и выудил сверток, обернутый в промасленную ветошь. Тяжелый предмет лег в ладонь Патапия, и тот едва не вскрикнул от того, каким ледяным и чужим оказалось железо. Он развернул край тряпки: вороненая сталь ТТ тускло блеснула под мигающей лампой. Грубые насечки на затворе, потертые щечки рукояти, этот пистолет явно видел многое, и Патапий вдруг остро почувствовал, что прикасается к чужой смерти.
В переходе было тихо, только вода мерно капала из трещины в потолке: кап... кап... кап... Он посмотрел на свои руки — они были испачканы оружейным маслом. Запах мазута окончательно перебил аромат трав, которым он жил последние годы. В ту ночь он так и не смог уснуть, глядя в потолок своей пустой квартиры, а ТТ лежал на тумбочке рядом с очками, как немой свидетель того, что обратного пути больше нет.
