0
- 15
- 35
Часть I. Теплица над проспектом (1985–1996)
Патапий Леляк появился на свет в 1985 году, за год до того, как слово «Чернобыль» навсегда изменило историю. Его детство прошло в одном из самых суровых и серых районов Харькова, на ХТЗ (район тракторного завода). Это было место гигантских цехов, бесконечных очередей и запаха мазута, который, казалось, впитывался в кожу с самого рождения. Пока другие дети играли в «войнушки» в заброшенных стройках или гоняли мяч по разбитому асфальту дворов-колодцев, Патапий рос «квартирным» ребенком. Болезненный, сутулый и тихий, он плохо вписывался в ландшафт промышленного гетто.
Его миром стала двухкомнатная хрущевка, где главной фигурой была бабушка Мария Степановна. Она была коренной деревенской женщиной, сохранившей в панельных джунглях знания предков о силе земли. Пока родители пропадали на заводе, пытаясь выжить в условиях распадающегося Союза, бабушка превратила их тесный балкон в настоящие джунгли. Это была импровизированная теплица, заставленная ящиками с землей, горшками и баночками из-под майонеза, в которых прорастало всё: от лечебного алоэ до редких трав, принесенных из степей области.
Именно в этот период, до пятого класса, формировался Патапий. Вместо комиксов и фильмов про криминал, он увлекался заметками бабушки, исписанные мелким почерком: когда собирать чистотел, как сушить зверобой, почему полынь горькая. Бабушка называла его своим «преемником», и для мальчика это было высшей наградой. Он чувствовал себя хранителем жизни в мире мертвого бетона. На переменах в школе он часто сидел в одиночестве, рассматривая под увеличительным стеклом структуру листа, зажатого в учебнике, игнорируя насмешки одноклассников, которые уже тогда прозвали его «ботаником».
К одиннадцати годам Патапий уже обладал специфическим складом ума исследователя: он был невероятно терпелив и наблюдателен, но совершенно не приспособлен к социальной агрессии. Он искренне не понимал, зачем драться за территорию, если можно вырастить на ней что-то полезное. В его детском сознании мир делился на «созидателей», как он и бабушка, и «разрушителей», которых он видел в лице пьяных работяг у гастронома. Эта ранняя вера в созидание и стала его главной уязвимостью, он рос в убеждении, что знание и доброта защищают лучше любого кулака. Смерть первых комнатных растений из-за зимних заморозков стала для него первой личной трагедией, научив его тому, что жизнь хрупка, а природа требует жертв и внимания. Он еще не подозревал, что через много лет он будет искать те же ответы, но уже в теплице, созданной не человеком, а безумием аномальной энергии.
Часть II. Сорняк среди асфальта (1997–2005)
Средние и старшие классы в школе превратили Патапия из робкого ребенка в странного, костлявого, но отчаянного бойца. Он так и не научился бить первым, но научился не отступать. Его нелюдимость быстро сменилась репутацией психа. Причиной большинства драк были его убеждения: Патапий мог вцепиться в горло старшекласснику, если тот ради забавы ломал саженец или мучал дворовую собаку. Он не умел драться красиво только лишь кусался, царапался и лез напролом с диким безумием в глазах, защищая жизнь во всех её проявлениях, кроме тех, что нападают первыми. После таких стычек он возвращался домой с разбитым носом и в порванной рубашке, но сразу шел на балкон к своим растениям, находя в них то спокойствие, которое не давали люди.
Споры с учителями стали еще одной чертой его характера. Патапий часто поправлял преподавателей биологии и географии, ссылаясь на статьи из журналов или исследования. Он не терпел догм. Когда в девятом классе учительница заявила, что радиация несет только смерть, Патапий устроил настоящий скандал, доказывая, что адаптация это тоже форма жизни, и за ней будущее. Его считали высокомерным выскочкой, но на самом деле он просто отчаянно верил в то, что мир гораздо сложнее и чудеснее, чем написано в учебниках.
Именно в этот период «колючести» в его жизни появилась Аня. Она была из параллельного класса, тихая девочка с вечно холодными руками и любовью к рисованию. Для Патапия Аня стала единственным человеком, ради которого он был готов выйти из своей теплицы в реальный мир. Он приносил ей редкие цветы, которые ему удавалось вырастить на балконе в лютый мороз, и рассказывал о том, что когда-нибудь он найдет способ сделать так, чтобы люди больше никогда не болели. Патапий верил, что их связь, это что-то чистое и вечное, стоящее выше школьной иерархии.
Отношения с Аней для Патапия не были просто «школьным романом». Девушка с детства отличалась слабым здоровьем, частые бронхиты, анемия, бледность. Для Патапия она стала живым воплощением его ботанического увлечения: он «выращивал» её, как редкий цветок. Он составлял для неё особые сборы, следил за питанием, буквально по часам рассчитывал дозировки укрепляющих настоек. В этих отношениях он чувствовал себя нужным, а свои знания, жизненно важными. Он верил, что его преданность и интеллект делают его сильнее любого атлета.
Аня была не просто девочкой из параллельного класса. В мире, где его считали странным, она была его единственным молчаливым союзником. Когда он приносил ей пакетики с высушенной липой или зверобоем, чтобы она не кашляла на уроках, он чувствовал себя не изгоем, а хранителем. Ему казалось, что его знания, это магия, которая делает её жизнь лучше.
Удар пришел оттуда, откуда он его не ждал. В десятом классе Аня начала всё чаще отдаляться, а вскоре Патапий увидел её в компании местного задиры и спортсмена, который не раз издевался над ботаником и его гербариями. Предательство было осознанным и циничным: Аня выбрала силу и авторитет вместо искренности и цветов в горшках. Когда Патапий попытался поговорить с ней, она лишь отвела глаза, сказав, что с Вадимом ей «спокойнее» и «понятнее».
«Последняя капля» случилась на выпускном вечере одиннадцатом классе. Патапий, преодолевая свою замкнутость, решил сделать Ане подарок, который значил для него больше, чем любые покупные вещи. Он несколько месяцев выращивал на своем балконе уникальный гибрид лесной фиалки, добиваясь того, чтобы она зацвела именно к этому дню. Это был символ его труда, его знаний и его преданности.
Он нашел её в школьном дворе, в компании одноклассников. Там был и Вадим, шумный, напористый парень, который уже тогда казался хозяином жизни. Патапий подошел к ним, бережно держа горшок с фиалкой, и, смущаясь, протянул его Ане.
В кругу подростков повисла неловкая тишина.
Патапий не смотрел на Вадима. Он смотрел на Аню, ожидая, что она возьмет цветок, что она поймет, сколько бессонных ночей за учебниками скрыто в этом жесте. Но Аня, почувствовав, как социальное одобрение толпы ускользает от неё, испугалась. Она посмотрела на фиалку, потом на смеющегося Вадима и, выдавив из себя брезгливую гримасу, произнесла:
Она развернулась и пошла за Вадимом, который на ходу поддел ногой горшок. Глина треснула, земля высыпалась на асфальт, а хрупкий стебель фиалки был раздавлен каблуком его туфли. Аня даже не оглянулась.
Этот момент сломал в нем что-то важное. Он не просто потерял первую любовь, но и увидел, как легко идеалы и нежность обмениваются на грубую силу и примитивный комфорт. Это окончательно закрепило его в мысли, что люди, существа глубоко несовершенные, ведомые низменными инстинктами. Он замкнулся, решив, что единственный достойный объект для преданности, это природа.
Предательство Ани стало для Патапия не обычной подростковой драмой, а тотальным крахом веры в созидание: осознав, что годы его искренней заботы и уникальные знания были обесценены и растоптаны ради одобрения грубой силы, он навсегда выжег в себе способность к доверию. Когда спустя время она пришла просить прощения, брошенная Вадимом, Патапий встретил её с вежливым безразличием, он наглядно продемонстрировал, что больше не занимается «реанимацией трупов» и не дает вторых шансов.
Часть III. Школа выживания в стенах вуза (2005–2010)
Поступление в университет Каразина в 2002 году стало для Патапия глотком свежего воздуха. Оставив позади агрессивную среду школы на ХТЗ, он обнаружил, что мир гораздо больше и дружелюбнее, чем ему казалось. В университете он неожиданно для самого себя начал социализироваться. Оказалось, что его знания могут вызывать не только насмешки, но и искреннее уважение. Патапий завел приятелей, начал ходить на студенческие посиделки и даже научился мягко шутить над своей страстью к ботанике.
Он больше не лез на рожон и не перечил преподавателям, старался избегать конфликтов. Напротив, Патапий усвоил правила академической игры: он внимательно слушал, кивал и записывал, даже если был не согласен. Всю свою критику и несогласие он оставлял для полей в тетрадях и личных экспериментов. Он стал тем самым хорошим парнем, на которого в случае чего можно положиться он помогал одногруппникам с лабораторными, делился конспектами и за пять лет учебы встретил немало достойных, светлых людей, которые почти заставили его поверить, что мир не так уж плох.
Однако глубоко внутри, под слоем этой новой нормальности, Патапий таил тихую, холодную обиду. Предательство Ани и школьные годы научили его: благополучие, это лишь тонкая корка льда. Он ждал подвоха даже от друзей, подсознательно веря, что в решающий момент его снова обменяют на кого-то посильнее. Эта внутренняя отстраненность делала его исследования по-настоящему глубокими ища в биологии ту стабильность и верность, которую не мог найти в человеческой природе.
Именно в этот период завязалось его странное знакомство с Артемом. Артем был теневым дельцом факультета, парнем с сомнительными связями, но неожиданно для Патапия он оказался человеком слова. Между ними возникло нечто вроде сурового мужского уважения: Артем ценил интеллект Патапия, а Патапий, прямолинейность Артема, в которой не было фальши.
Виктор Самойлов не просто «знал» о Зоне, он был одним из тех, кто изучал её природу задолго до того, как она стала достоянием общественности. Ещё в 80-х он работал ведущим агробиологом в секретных теплицах НИИ «Агропром». Его задачей было создание сверх устойчивых культур, способных расти в условиях радиационного фона и агрессивной среды.
Профессор не был легендарным исследователем Зоны. Его роль в «Агропроме» была сугубо прикладной и ограниченной: он был биохимиком-лаборантом. В его обязанности входил анализ изменений в клеточной структуре растений, которые привозили из «особых зон» внутри Периметра. Самойлов никогда не видел мутантов, не держал в руках артефактов и даже не подозревал о их существовании. Для него Зона была набором сухих деревьев и необъяснимых аномалий в метаболизме хлоропластов.
После катастрофы его отдел был спешно эвакуирован, а многие наработки засекречены или уничтожены. Однако Самойлов, будучи человеком старой закалки, понимал: то, что власти считают «биологическим мусором», на самом деле является ключом к новой медицине. Из системы его вытеснили за «неудобные» вопросы о побочных эффектах исследований, и он осел в Харькове, на тихой кафедре, превратившись в ворчливого старика с вечным запахом формалина и старых папок.
Когда при увольнении из сектора «Агропром» ему подсунули на подпись документ о неразглашении государственной тайны, он не испытал страха. Напротив, Самойлов испытал искренние смущение. Ему казалось абсурдным скрывать существование биологических феноменов, которые могли бы перевернуть мировую медицину, ради «безопасности периметра».
Этот документ стал для него символом научной слепоты. Именно поэтому, видя в Патапии не просто студента, а искреннего фанатика, способного продолжить его дело, Самойлов решился на тихий бунт.
...
Вечер в лаборатории кафедры ботаники всегда пах сухой землей и спиртом. После затянувшейся сверх программы практики Самойлов, кряхтя, достал из шкафа старый электрочайник.
Они сидели в полумраке, освещенные лишь одной настольной лампой в пустой аудитории. Патапий внимательно слушал, как старик рассуждал о деградации современных сортов пшеницы, но вдруг Самойлов замолчал, глядя на пар над кружкой.
Самойлов замер, словно прислушиваясь к шагам в коридоре. Его голос стал тише, приобретая заговорщические нотки. Шепотом он выдал:
Патапий затаил дыхание. Он знал о катастрофе 86-го, как и все, но профессор говорил о чём-то ином — о жизни, которая возникла там, где её быть не должно.
Самойлов уткнулся в кружку, но Патапий видел — старик не просто проболтался. Он смотрел на ученика поверх очков, и в этом взгляде читалась проверка. Профессор знал, что бросает это знание тому, кто не сможет его проигнорировать.
Старик лишь загадочно усмехнулся в бороду, подливая кипятка.
Часть IV. Последнее рукопожатие. (2010-2011)
Болезнь бабушки в 2010 году ударила по нему с удвоенной силой именно потому, что в это время его жизнь казалась налаженной. Весь его новый социальный мир померк. Видя, как угасает единственный человек, который верил в него с самого детства, Патапий осознал никчемность классической науки, которой его учили пять лет. Хорошие люди вокруг сочувствовали, предлагали помощь, но никто не мог дать главного, надежды на спасение.
Денег катастрофически не хватало: государственные квоты были лишь на бумаге, а импортные препараты стоили столько, сколько он не заработал бы и за десять лет на кафедре. Именно тогда Патапий превратил их квартиру в полевую лабораторию.
На протяжении года он работал домашним врачом на износ. Днем, в университете, где тайно использовал центрифуги и реактивы для очистки своих экстрактов, ночью, у постели Марии Степановны. Он комбинировал официальные медикаменты с редкими сборами, которые сам искал в заброшенных промзонах и лесах области. Он вычислял дозировки с точностью до миллиграмма, ведя подробный журнал её состояния, словно это была его самая важная научная работа.
И чудо, казалось, произошло. К середине весны бабушка пошла на поправку. Она начала самостоятельно вставать в постели, к ней вернулся аппетит, а в глазах снова появился тот самый живой блеск. Патапий ликовал: он верил, что его знания победили смерть, что его подход оказался сильнее системы. Он уже строил планы, как летом вывезет её на дачу, будет помогать по огороду, решать сканворды
Но в начале мая всё рухнуло за одну ночь. Это был резкий приступ или ошибка в лечении, Патапий не понимал. Мария Степановна просто... затихла. Когда он зашел в комнату с очередной порцией настоя, он застал её смотрящей в окно на расцветающие каштаны.
Она не «проиграла» болезни, она сознательно отпустила жизнь. К утру её не стало. Организм, который Патапий так тщательно «ремонтировал», просто выключился, не выдержав тяжести прожитых лет и усталости от боли.
В ту ночь, сидя у её остывшей руки, он вспомнил слова Самойлова о Зоне: «Там жизнь не сдается. Там она мутирует, адаптируется и жрет саму смерть».
Патапий осознал, что здесь, в Харькове, он больше ничего не сможет создать. Всё, что он любил, превратилось в прах. Единственный способ победить бессилие, это уйти туда, где законы природы сломаны, где клетки не «сдаются», а сражаются до последнего. Его поход в Зону стал не просто поиском лекарства, а местью самой смерти за то, что она забрала.
...
Обращение к Артему за пистолетом было не актом агрессии, а актом окончательного признания реальности: мир опасен и жесток, и вежливость его не остановит. ТТ, купленный у старого приятеля, стал для Патапия тяжелым символом прощания с университетской идиллией. В 2011 году, вооружившись знаниями, сомнительным пистолетом и неисправным дозиметром, Патапий Леляк отправился к Периметру, все еще надеясь на человечность окружающих, но уже готовый к тому, что Зона потребует от него гораздо большего, чем просто умение различать виды трав и правильно их применять.
Харьков в тот вечер задыхался от ливня. Тяжелые капли барабанили по жестяным козырькам подъездов ХТЗ, смывая пыль с бетонных плит и превращая проспект в зеркало, в котором дрожали огни редких фонарей. Патапий стоял в глубокой тени подземного перехода, ведущего к платформе электричек. В переходе пахло сыростью, застоялой мочой и дешевым табаком. Этот запах был привычным, родным, но сегодня он казался Патапию запахом безнадеги, от которой нужно бежать.
Шаги Артема он узнал сразу, тяжелые, уверенные, чеканящие ритм по бетонным ступеням. Артем вошел в свет единственной мигающей лампы, стряхивая воду с кожаной куртки.
Артем молча залез во внутренний карман и выудил сверток, обернутый в промасленную ветошь. Тяжелый предмет лег в ладонь Патапия, и тот едва не вскрикнул от того, каким ледяным и чужим оказалось железо. Он развернул край тряпки: вороненая сталь ТТ тускло блеснула под мигающей лампой. Грубые насечки на затворе, потертые щечки рукояти, этот пистолет явно видел многое, и Патапий вдруг остро почувствовал, что прикасается к чужой смерти.
Патапий кивнул, лихорадочно пряча сверток в рюкзак. Деньги — пачка мятых купюр, собранных из бабушкиных «похоронных» и его студенческих подработок — перешли в руки Артема. Тот даже не стал их пересчитывать, просто сунул в карман.
В переходе было тихо, только вода мерно капала из трещины в потолке: кап... кап... кап... Он посмотрел на свои руки — они были испачканы оружейным маслом. Запах мазута окончательно перебил аромат трав, которым он жил последние годы. В ту ночь он так и не смог уснуть, глядя в потолок своей пустой квартиры, а ТТ лежал на тумбочке рядом с очками, как немой свидетель того, что обратного пути больше нет.
Часть V. Сухие ветки и тишина.
Пустота в квартире на ХТЗ стала осязаемой. После похорон Марии Степановны стены, увешанные пучками сухих трав, начали давить на Патапия, превращаясь в камеру одиночного заключения. Каждый раз, когда его взгляд падал на пыльный подоконник с пустыми горшками, в голове пульсировала только одна мысль: если он не выйдет из этих дверей сейчас, то через неделю его найдут здесь с пулей в виске или с петлей на шее, одиночество и осознание собственного бессилия разъедали его быстрее любого химиката. Зона была не просто шансом на спасение науки, она была единственным способом не нажать на курок прямо сейчас.
Подготовка была хаотичной и горькой. Патапий отправился на местную барахолку, где среди груд ржавого хлама за последние копейки выудил поношенный туристический рюкзак «Ермак» с перекошенными лямками. Там же, у перекупщика радиодеталей, он приобрел простейший бытовой дозиметр, пожелтевшую «Беллу», которая натужно пищала даже при включении старого телевизора. Это было всё его «научное» оборудование. Единственным инородным предметом в этом наборе нищего интеллигента стал старый ТТ. Его по старой дружбе достал Артем, понимая, что в Зоне одной латынью не отмахаешься. Тяжелый, пахнущий оружейным маслом кусок железа стал для Патапия символом его окончательного разрыва с мирной жизнью, биолог больше не собирался быть жертвой.
Патапий не стал доверяться проводникам, не желая зависеть от чужой алчности. Используя обрывки схем из архива Профессора Самойлова и сопоставляя их со спутниковыми картами, он вычислил слабое место в Периметре. Его целью стали южные болота, гиблое, вязкое место, которое военные патрулировали неохотно, считая его естественной преградой.
Болота встретили его не тишиной, а тяжелым, многослойным гулом. Это не был звук ветра или воды, казалось, сама земля под ногами вибрировала, словно где-то глубоко под слоем ила работало гигантское, больное сердце. Воздух здесь был другим: густым, со сладковатым привкусом гнили и озона, от которого во рту оседал металлический налет.
Патапий двигался медленно, почти на четвереньках. Каждый шаг в вязкую жижу казался предательством собственного тела. Сапоги засасывало с таким звуком, будто болото нехотя отпускало свою добычу, чтобы через секунду вцепиться в нее еще крепче. Вокруг него стоял мертвый лес, почерневшие остовы берез, скрюченные, словно в предсмертной судороге. На их ветках не было птиц, зато свисали длинные, серые пряди неизвестного лишайника, который в свете луны отливал призрачным фосфоресцирующим сиянием.
Шорох камыша за спиной, который внезапно прекращался, стоило Патапию обернуться. Всплески в черной воде, слишком тяжелые для рыбы. И бесконечное, сухое щелканье «Беллы» в кармане, напоминающее стрекот бешеного насекомого. Резкий запах серы смешивался с ароматом цветущей багульниковой пустоши, вызывая легкое головокружение и галлюцинации. Патапию казалось, что растения шепчут ему на латыни названия его собственных грехов.
Холодная вода, просочившаяся в обувь, уже не ощущалась как влага, она жгла кожу, как слабый раствор кислоты. Тяжесть ТТ в кармане куртки больше не придавала уверенности; наоборот, этот кусок железа казался абсурдным и бесполезным против тумана, который медленно наползал с востока, скрывая очертания реальности.
Когда туман сгустился, Патапий потерял чувство времени. Ему казалось, что он идет по этому болоту уже целую вечность, продираясь сквозь кисель из страха и усталости. В какой-то момент он увидел впереди странное мерцание, дрожащий воздух над одной из кочек, который искажал пространство, превращая камыши в ломаные линии. Вспомнив записи Самойлова, он замер, не дыша. Он понял: он не просто перешел границу на карте. Он перешел черту, за которой биология перестает быть наукой и становится вопросом веры.
Он наконец перебрался через полусгнивший забор из колючей проволоки, утонувший в иле, и ступил на твердую почву уже внутри Зоны, он был по колено в грязи, продрогший и истощенный. Но впервые за многие месяцы он почувствовал странное облегчение. За спиной осталась смерть в бетонной коробке, а впереди простирался мир, где жизнь была опасной, но настоящей.
Последнее редактирование:
