2
- 64
- 248
* * *
В школе Соня расцвела. Она не была хорошисткой училась ровно, но всегда была душой компании. У неё девчонки делились на два типа: те, кто сидел по углам и ждал, пока кто-то обратит внимание, и те, кто сам брал внимание в руки. Соня была из вторых. Она рано заметила: если подойти к пацанам, посмеяться над их тупыми шутками, похлопать по плечу и сказать «ты реально крутой, когда так рассказываешь», они начинают таять, как снег под солнцем. А таять значит отдавать. Сигареты, жвачки, деньги на мороженое, место в компании, защиту от других. Она не хотела быть «одной из девчонок», которые ноют, капризничают и требуют. Нет, она хотела быть «своей в досуге», той, с кем можно пить пиво из горла, курить за гаражами, материться и обсуждать всех без фильтра. "Общительная" в чистом виде не потому, что ей нравилось притворяться, а потому, что это работало на мальчиков.
* * *
Соня быстро отчаяние поняла. Она видела, как мать заискивает перед пьяным начальником отца, как отец лебезит перед бригадиром. Видела, как брат получает уважение во дворе силой. Ей претил и тот, и другой путь. Она нашла третий. Она стала создавать для себя мир, где её ценят, слушают, где она в центре.
К старшим классам Соня уже была королевой пацанской тусовки. Она гуляла с ними почти каждый вечер: за гаражами, на заброшенной стройке, у реки. Они жгли костры, пили дешёвое вино, курили «Приму» и слушали «Кино» на старом магнитофоне. Соня сидела в центре, в коротких шортах и кедах, волосы распущены, смеялась громче всех. «Я не из тех, кто сидит дома и мажется, говорила она. Мне с вами интереснее, пацаны. Вы настоящие». И они верили. Она манипулировала ими мягко, но точно: если кто-то начинал заигрывать слишком нагло она шутила: «Ой, ты что, думаешь, я такая лёгкая? Я же не как эти… другие». И он отступал, но оставался в её орбите. Если кто-то обижал её она не плакала. Она просто шептала остальным: «Он вчера говорил, что вы все лохи». И компания сама разбиралась.
* * *
Всё рухнуло в один вечер, под тот самый треск костра за гаражами, где она так долго чувствовала себя королевой. Соня, как обычно, сидела в центре, поджав ноги, и смеялась над похабным анекдотом Витьки Горбатого. В руке у неё «Прима».
И тут неожиданно встал Серый самый тихий и, как она считала, самый преданный из них. Он был из тех, кому она когда-то сказала: «С тобой как за каменной стеной, ты же не предашь». И он не предал он просто стал свидетелем.
Тишина повисла густая, как дым. Соня почувствовала, как земля уходит из-под ног, но лицо её озарила привычная, лучезарная улыбка.
Тогда заговорил Витька-Горбатый. И в его голосе не было ни капли былой восторженности.
Соня узнала его сразу. Свой блокнот. Тот, где она вела учёт: кто сколько должен, кто что сказал, на кого можно надавить, а кто уже отработан. Там были не цифры, а фразы. «Витька идиот, но в драке полезет первым, использовать». «Серый влюблён, можно стребовать с него новые джинсы». «Сказать Лёхе, что Санёк спиздил его деньги на бухло».
Она попыталась перейти в атаку, последний, отчаянный приём: встала, глаза наполнились искренними, обидными слезами.
Они молчали. И в этой тишине не было ни злости, ни драмы. Было лишь тяжёлое, взрослое разочарование. Разочарование в мифе, который они так хотели поддерживать. В мифе о «своей девчонке, которая не как все».
Серый первым развернулся и ушёл в темноту. Потом ещё один. Потом Санёк швырнул в огонь последний листок и, не глядя на неё, бросил:
Она стояла одна перед потухающим костром, чувствуя, как рушится весь её мир, вся её власть, выстроенная на улыбках, шутках и тонком расчёте. Не было криков, не было драки. Было тихое, бесповоротное изгнание. Они её раскусили. И увидели не свою весёлую Соньку, а холодную, расчётливую мразь, которая годами смотрела на них сверху вниз, ведя учёт их глупости и слабостям. На следующее утро Соня уже собирала чемодан. Маленький шахтёрский городок стал для неё дырой. Каждый переулок, каждый гараж напоминал о крахе. Но она старалась не плакать. Железо внутри лишь закалялось. Она смотрела в зеркало на своё бледное, ещё красивое лицо и думала: «Значит, надо быть осторожнее. Умнее. Не оставлять следов».
* * *
Артём появился на горизонте Сониной жизни на третьем курсе, и с первой же встречи стало ясно он из другого слоя общества. Не из её мира пацанских тусовок и общажных копеек. Он был порождением иного: дорогие часы, непринуждённая уверенность, отец с влиянием. Соня, всегда державшая дистанцию и контроль, на этот раз позволила границам стереться. Она назвала это любовью, но в основе лежало нечто иное - жадное, собственническое чувство, смесь восхищения и желания присвоить себе этот символ успеха. Она перестала со всеми флиртовать, свернула мелкие сделки, играя роль, которая должна была казаться искренней. И в момент наивысшего доверия, когда он заговорил о совместном будущем, бизнесе и квартире, она вложила в него все деньги которые были, как крепостную стену между собой и нищетой.
Его исчезновение было не внезапным, а цинично постепенным. Он стал отвечать реже, потом встречи сошли на нет, а через неделю она увидела их вместе его и хрупкую блондинку с журфака. Они смеялись у входа в ночной клуб города. В тот миг в ней что-то перемололось. Обида, боль, унижение всё это испарилось, уступив место чистой ярости. Она не собиралась страдать. Она собиралась отомстить Артёму.
* * *
Его нашли через два дня. Версия милиции была банальна: ограбление, закончившееся трагически. Но в университете шептались. Слишком уж совпало: громкий скандал, стремительное падение и жестокая смерть. Одного из бывших друзей Артёма, которого Соня мастерски подставила, настойчиво вызывали на допросы, и его намёки начали выстраивать тень подозрения вокруг неё.
Её тоже вызвали. Держалась она безупречно: глаза искренне-испуганные, голос дрожащий, история о доверчивой девушке, обманутой подлецом. Прямых доказательств не было. Но тень прилипла. Декан, получивший когда-то компромат, смотрел на неё теперь не как на студентку, а как на источник смертоносной скверны. Ей мягко, но двусмысленно дали понять, что академический отпуск «по семейным обстоятельствам» будет лучшим выходом для всех. Продолжение учёты означало бы жизнь под микроскопом, в атмосфере всеобщего шепота.
* * *
Идея Зоны созревала в Соне медленно, как нарыв. После отчислилась, после бегства из Донецка, она оказалась в нигде в съёмной комнатушке в промзоне Харькова, с пачкой наличных, которая таяла с каждым месяцем. Нормальная жизнь с работой по трудовой книжке казалась ей теперь унизительной капитуляцией, поражением. Она пыталась найти себя в мелких аферах, но прежняя магия не работала: город был больше, люди осторожнее, а тень от Артёма, казалось, тянулась за ней даже сюда.
Встреча с Димой стала тем самым щелчком. Его пьяные байки о Зоне, о сталкерах, о том, что там «можно всем», упали на подготовленную почву. Соня видела в этом авантюру, и логичное продолжение. Место, где её главные навыки умение договариваться, оценивать риски, торговать и держать дистанцию будут не недостатками, а единственным шансом на выживание. Где нет деканов, пап-бизнесменов и социальных лифтов. Где цена человека его полезность и свобода действий. Где справедливость это пуля или удачная сделка.
Она часто ходила по рынку в поиске работы, даже по возможности работать продавщицей. И постепенно выделила из рыночного гула одну странную ноту. Раз в неделю появлялся неказистый мужик в засаленном плаще. Его интересовали не дублёнки и не телефоны. Он обходил несколько конкретных точек, где продавали военный и туристический куртки. Он покупал именно две вещи: советские противогазы (строго определённых моделей, с целыми стёклами) и дозиметры, вроде тех, что висели когда-то в школах. Платил наличными, без торга, и уходил, неся этот странный груз в потрёпанной спортивной сумке.
Соня, чей ум был настроен на выявление слабостей и потребностей, заинтересовалась. Это не было точно коллекционированием.
Коллекционеры ищут редкое, а не типовое. Это было снабжение. Кому-то где-то нужно было много стандартных средств защиты и измерений. В условиях, где это критически важно.
Она проследила за ним. Не как детектив, а как поставщик, ищущий канал сбыта. Увидела, как он грузит покупки в микроавтобус «Соболь» с затемнёнными стеклами. Запомнила номер не государственный, а из соседней области. Потом, через пару недель, подойдя к одному из продавцов, у которого он закупался, она спросила о деле:
Соня сложила картину не сразу, а по крупицам, как пазл из ржавых гвоздей. Сначала был просто мужик, покупающий противогазы. Потом — разговор с продавцом про «воздух, который плохой». Потом — полу случайно подслушанный диалог двух грузчиков о том, что «на той стороне за колючкой дают пачку патронов за банку настоящего кофе».
Она вышла на того самого мужика, которого прозвала для себя «Плащ». Подошла тогда, когда он закупался, он один грузил в «Соболь» ящики с консервами. Без предисловий, глядя прямо в глаза, сказала:
Степан оказался угрюмым, молчаливым дальнобойщиком на пенсии. Он возил грузы до дыры в периметре. Его интересовала логистика. Соня говорила с ним на одном языке выгоды, рисков и процентов. Она предложила ему долю в её будущих операциях на месте. Он, видя её считал странным, но такого же холодного человека, согласился. Он провёз её в тайнике между ящиками с тушёнкой и патронами в километре от контрольно-пропускной пункт, где дежурный, судя по всему, был «своим». Высадил на рассвете у заброшенной лесной дороги.
Степан тронулся с места, и старый ЗИЛ, пыхтя, скрылся в утренней дымке. Стояла та густая, неподвижная тишина, которая бывает только в самых глухих местах. Соня не стала сразу идти. Она осмотрелась. Слева, как он и сказал, угадывалась не тропа, а скорее протоптанная в высокой, пожухлой траве колея. Она повела рюкзак на одно плечо и пошла, ступая осторожно, прислушиваясь. Через десять минут ходьбы в зарослях ивняка она увидела то, что искала: секцию забора из ржавой сетки Рабица, почти полностью поваленную набок и присыпанную ветками. Рядом пустые банки, окурки. Место явно было действующим.
Она пролезла, цепляясь курткой за острые концы проволоки, и оказалась по ту сторону. Разницы в пейзаже почти не было: тот же лес, та же колея. Но воздух… Воздух был другим. Он не просто пах хвоей. В нём висела лёгкая, едва уловимая металлическая нотка, как от работавшего где-то далеко старого трансформатора. И тишина была не природной, а гнетущей, будто всё живое здесь затаилось или ушло.
Она достала один из дозиметров, купленный у «Плаща». Прибор молчал. Она тряхнула его. Тишина. Потом, сделав ещё несколько шагов, она услышала короткий, отрывистый щелчок. Ещё один. Стрелка дёрнулась, показывая мизерные, но уже не нулевые значения. Это был не тревожный треск, а тихое, деловое напоминание: правила изменились. Здесь за каждый шаг, за каждый вдох приходилось платить. Пусть пока копейками, но платить.
Она шла по колее ещё около часа, ориентируясь по едва заметным приметам сломанной ветке, куче битого кирпича. Страх был, но он был чётким, знакомым страх перед невыполнением плана, перед ошибкой в расчётах. Не первобытный ужас, а холодная оценка рисков.
* * *
Она пришла к Деревне Новичков. Место представляло собой жалкое скопище полуразрушенных хат и сараев на берегу застойного водоёма. Запах здесь был ещё гуще отчаяние имело свой аромат: гнилые портянки, спирт-самогон и немытые тела. Здесь ютились те, кто не смог или не захотел примкнуть к крупным группировкам, вечные неудачники Зоны, «соль» на её дне. Соня вошла не как просительница, а как уверенный торговец. Она нашла наименее развалившуюся хату, где на ящиках из-под патронов сидели трое угрюмых мужиков, и, не здороваясь, поставила на стол бутылку дешёвой водки и пачку сигарет «Прима», припасённые с «большой земли».
Мужики переглянулись. Один, с шрамом через глаз, хмыкнул:
Она говорила на их языке языке выгоды и минимального доверия. Шов оказался местным «авторитетом». Его кличали Шов. Сделка состоялась: её припасы на угол в хате и скудные сведения. От него она впервые услышала о «Закате».
Она уловила намёк как ей казалось. Это был её шанс. Не быть пешкой, а сразу стать фигурой. Но для этого нужен был входной билет. Не просьба о помощи, а демонстрация полезности. Она провела в Деревне неделю. Не сидела сложа руки. Она пыталась лечила раны, меняла оставшиеся мелочи с «земли» на патроны для пистолета, выменивала у бродячих торговцев сведения о тропах и «тихих» местах, где можно найти простейшие артефакты вроде «Выверт». Она запоминала всё: кто с кем враждует, кто кому что должны. Её блокнот был теперь у неё в голове. И когда мимо деревни проходила небольшая, бодро шагающая группа из трёх человек в разнородной, но крепкой экипировке с нашивкой в виде стилизованного чёрного солнца над горизонтом, Соня была готова. Она не бросилась к ним. Она подождала, пока они завершат свои дела у Шох (покупали информацию о Лощине), и вышла им наперерез на окраине, когда они уже собирались уходить.
Она говорила быстро, чётко, без заискивания. Молот сузил глаза.
Её наглость была обдуманной. В Зоне слабость не вызывала жалости, а вызывал аппетит. Силу уважали. А умение ценили.
Молот переглянулся со своими. Один, молодой парень по кличке Гриф, усмехнулся:
Соня протянула им не бумагу, а начерченный углём на обрывке брезента схематичный, но точный план с отметками аномалий и старыми тропами. Информация была ценнее золота.
Молот изучил её, кивнул.
Так начался её путь в «Закате». Первая вылазка, где она, превозмогая страх. Первая перестрелка с бандюгами, где она, прижавшись за камнем, сделала свой первый в жизни выстрел не чтобы убить, а чтобы заставить противника спрятаться, давая время Молоту зайти с фланга. Первая удачная сделка по обмену найденных вещи на патроны и гранаты.
Свою нишу в «Закате» Соня нашла не на передовой и не на опасных рейдах за бандитами или же за вещями, хотя и там она, к удивлению многих, показала себя хладнокровной. Она нашла её на пересечении всего самого ценного в Зоне: информации, товара и человеческих слабостей.
* * *
Соня, быстро оценив потенциал места, начала помогать. Не по приказу,
Она навела порядок в хаотичных запасах, ввела простейший учёт: кто что взял, кто что должен. Заметила, что многие боятся идти к Снегирю или другим «столпам» за мелочёвкой, но с ней новой, не такой грозной разговориться проще.
Однажды Дед так напился самогона из общих запасов, что его пришлось вынести на свежий воздух приходить в себя. Стоять за стойкой осталась Соня. И этот вечер стал переломным.
К ней потянулись не просто за товаром. К ней потянулись поговорить. Усталый сталкер, вернувшийся с Свалки, делился слухами о новой аномалии. Двое молодых парней, только вступивших в группу, жаловались на тяготы быта и спрашивали совета, как заслужить уважение. Даже грозный Молот, зайдя за патронами, задержался, чтобы обсудить с ней распределение нового «хабара».
Соня слушала. Кивала. Подливала собеседнику стаканчик самогона в долг или «в подарок за полезную информацию». Она не лезла в душу, не утешала. Она была нейтральной территорией. С ней можно было не бояться, что тебя сдадут начальству, но при этом знать, что если информация действительно ценная она дойдёт куда надо, и ты получишь свою долю уважения или товара. Она возродила старый принцип из шахтёрского городка: «Правильные слова открывают двери лучше, чем кулаки». Только здесь дверь открывалась не к маминому кошельку за мороженым, а к доверию, информации и, в конечном счёте, к власти.
Через месяц Дед Максим умер от приступа сердца, Соня холодно относилась к смерти не обещалась с ним так сильно раньше. Соня стала полноправным Барменом «Заката». Это была не просто должность. Это была должность хозяйки узла. Она знала, у кого кончаются патроны перед вылазкой, а кто припрятал лишнюю аптечку. Она знала, кто с кем в ссоре и из-за чего.
В барной стойке, среди ящиков с патронами, свёртков бинтов и рядов бутылок с мутным самогоном, у Сони был один потайной ящик. Он закрывался на маленький, ржавый замочек, который она никогда не открывала при посторонних. Внутри лежало не золото и не редкие артефакты. Там, аккуратно упакованные в промасленную бумагу и целлофановые пакеты лежало там. Тушь для ресниц. Пудра в разбитой компакте. Две помады: одна натурального оттенка. Карандаш для глаз, который приходилось точить перочинным ножом. Всё это она закупала заранее, во время редких и опасных вылазок к границе Зоны для встречи с друзей брата которые могли доставить за определенную сумму.
* * *
Её торговля разворачивалась медленно и ядовито, как цветок, захватывая всё новые уголки жизни свинофермы и окрестного Кордона. Она не просто выдавала пайки она создавала потребности. Узнав, что у кого-то болят натруженные суставы, она «случайно» находила в своих запасах тюбик разогревающей мази не сейчас, а через неделю, чтобы ценность желанного предмета успела созреть в воображении. Уловив в разговоре тоску по нормальной сладкой еде, она через некоторое время выкладывала на стойку заветные плитки шоколада, сметаемые в обмен на отложенные «до лучших времён» патроны или бесценную информацию о тропах. Её главным товаром было не «что», а «когда» и «для кого». Она выстроила внутри «Заката» виртуозную систему неофициальных кредитов и взаимных услуг, где долгом могло быть всё что угодно от пачки сигарет до обещания прикрыть спину в следующем вылазке. И все эти нити сходились в её уме, сплетаясь в прочный ковёр влияния.
Но для настоящего роста нужен был стабильный канал снаружи, за пределы ржавых заборов ЧЗО. И он нашёлся, причём из самого неожиданного места из её прошлой, закопчённой шахтёрской жизни. Этим каналом стал её старший брат, Андрей Лапкин, тот самый, что вечно лез в драки. Время и обстоятельства превратили буйного подростка в угрюмого, практичного мужика, который после всего случившегося с сестрой и краха их городка ушёл в неизвестность, осев в приграничном городке и наладив контакты с мелкими контрабандистами и таможенниками, чьи аппетиты не превышали бутылки хорошего коньяка. Он не простил Соне её пацанского предательства в далёком прошлом, но уважал её дерзость и расчёт, а главное видел в этом взаимовыгодный бизнес. Их общение было редким, лаконичным и велось через цепочку одноразовых номеров и зашифрованных сообщений в глухих чатах.
Встречи на границе были выверены до секунды. Раз в три-четыре недели Соня или её доверенный курьер обычно самый отчаянный и немой из новичков «Заката», жаждущий доказать свою полезность, приходили в условленную точку на окраине Кордона: разваленный сарай, заросшая воронка, труба старого коллектора. Там их уже ждал неприметный рюкзак, вмороженный в лёд в заброшенной холодильной установке или закопанный под знакомой корягой. Рядом лежал список. Соня забирала товар и оставляла плату. Платой могли быть деньги. Деньги за пределами Зоны были просто цветной бумагой сильно не ценились. Платой были иногда артефакты. Но не любые. «Шахтёр» требовал только малые, «чистые» и стабильные образцы «Каменные цветы», «Ломоть мяса», изредка «Мамины бусы». То, что можно было легко скрыть и безопасно перевезти, чтобы потом продать частным коллекционерам или учёным-авантюристам из теневых лабораторий. Курьеры Сони никогда не видели лица человека по ту сторону границы, только результаты его работы.
Эта связь стала её становым хребтом. Благодаря «Шахтёру» её бар на свиноферме стал отличаться от всех других точек обмена на Кордоне. Здесь можно было достать то, чего не было даже у «Депо». Это притягивало не только своих, но и сталкеров из «Вольного», и даже осторожных одиночек, готовых платить за уникальный товар вдвойне и артефактами, и информацией. Через брата Соня получила доступ к своеобразному «импорту», что вознесло её статус от бармена до главного снабженца и, по сути, казначея «Заката». Она по-прежнему не командовала людьми в бою, но теперь, когда Молот или сам Снегирь планировали серьёзную вылазку, они неизменно заходили к ней не только за патронами, но и за советом что из нового «импорта» могло дать им преимущество. И она, с видом простой учётчицы, выдавала им то компактный тепловизор на сменных батарейках, то набор сверхпрочных тросов для штурма, то партию стимуляторов, продляющих время реакции. И не все знали, что источник этой власти где-то там, в тумане за границей Зоны, в руках невидимого «Шахтёра», связанного с Соней узами старой, чёрной, шахтёрской крови и холодной, безупречной выгоды.
