7
- 74
- 193
Я вышла под ливень, хлопнула дверцей. "Волга" развернулась и уехала, даже не дав мне оглянуться. Красные огни растаяли в темноте, будто их и не было.
Вокруг - лес. Мокрый, бескрайний, в серой дымке дождя. Ни огонька, ни просвета. Только узкая дорога, уходящая вглубь. Я сделала шаг, потом другой. Ноги вязли в грязи, ветки хлестали по лицу, но я почему-то не чувствовала холода. Странное дело.
Я обернулась. Парнишка стоял за мной - теперь уже проводник. В руке фонарь, луч режет темноту, выхватывает мокрые стволы, дрожащие листья.
Он не ответил. Пошёл вперёд, и я двинулась за ним.
Через час - или через вечность - лес расступился. Мы вышли к тому, что темнело впереди. Это были ржавые ворота, покосившиеся, с облупившейся краской. Когда-то они были зелёными - кое-где ещё виднелись остатки цвета, но теперь их съела ржавчина. Над воротами - большие буквы, выведенные от руки чёрной краской. Неровные, будто их писал пьяный или ребёнок: "Край".
Я смотрела на это слово и пыталась понять, что оно значит. Край чего? Край земли? Край леса? Или край всего, что было раньше?
Я осталась одна.
Я стояла перед воротами и не могла сдвинуться с места. Дождь стучал по ржавому металлу, по моим плечам, по земле. Где-то внутри, за воротами, что-то скрипело - то ли дерево, то ли железо. Я сделала шаг, потом другой. Протянула руку, коснулась холодного, шершавого металла.
И проснулась.
Звук будильника раздирал тишину. Рука выползла из-под одеяла, нашарила кнопку. Сон отпускал медленно, нехотя, цепляясь за край сознания.
Я села, потёрла лицо. За окном - серое утро, моросящий дождь. На стене - старые обои в цветочек, которые бабушка клеила ещё до моего рождения. В углу - стопка книг, на тумбочке - кружка с остывшим чаем.
В коридоре зашаркали тапки.
Я спустила ноги с кровати и замерла. В ушах всё ещё звучал стук дождя по крыше старой "Волги".
Посёлок наш назывался Глубокое. Стоял на холмах, упирался в реку с одной стороны и в лес - с другой. Жили здесь кто как: кто работал на лесопилке, кто ездил в район на заработки, кто вообще ничего не делал, перебиваясь случайными подработками. Бабушка устроилась в сельсовет уборщицей, тянула меня одна. Денег вечно не хватало, но она не жаловалась. Никогда.
Бабушка подняла на меня глаза, улыбнулась.
Я тогда её не поняла.
Мать уехала в конце августа. Я стояла на крыльце и смотрела, как грузовик пылит по дороге. Мать сидела в кузове на каких-то ящиках, держалась за борт и смотрела на меня. Я махала рукой, пока грузовик не скрылся за поворотом.
Первый месяц я просыпалась и сразу бежала к окну. Выходила на крыльцо после школы и сидела там, пока бабушка не загоняла домой. Считала машины. Если машина была похожа на ту, в которой уехала мать, у меня замирало сердце.
Потом пришли письма. Первое, второе, третье. Всё короче и короче. Потом письма перестали приходить.
Я перестала сидеть на крыльце. Не сразу, постепенно. А потом поняла, что уже неделю не жду. И ничего не изменилось. Мать не приехала.
Я сделала тогда один вывод: если ты кого-то ждёшь, а он не приходит - ты просто тратишь время. А время - единственное, что у тебя есть по-настоящему. Больше никто его не даст.
В школе меня не трогали. Странно, да? Обычно таких, как я - тихих, незаметных, без родителей - всегда задирают. А меня нет. Может, потому что в глазах у меня было что-то, что останавливало. Я и сама не знаю.
Я сидела всегда одна, на последней парте. Смотрела в окно, считала облака, птиц, проезжающие машины. Учителя меня не замечали - таких, как я, много. Тихие, серые, незаметные. Я не отвечала у доски, не поднимала руку, не участвовала в самодеятельности. Просто была.
Иногда я ловила на себе взгляды одноклассников. Не злые, не насмешливые - просто любопытные. "Что у неё в голове?" - наверное, думали они. Я и сама не знала.
Я любила места, куда нельзя ходить. Не потому что я была смелой. Просто там было интересно.
Заброшенный дом на краю посёлка - туда запрещали лазить, потому что мог рухнуть потолок, но меня это никак не тормозило. Помню, как сердце колотилось, когда я ступала на скрипучие половицы. Помню этот страх, такой тёплый и липкий. Я стояла посреди пустой комнаты с осыпавшейся штукатуркой и чувствовала что я живая, что я правда ощущаю эту жизнь, я словно обретала некое самосознание в подобные моменты. Меня это одновременно пугало и успокаивало, вводя в эйфорию.
Лес за рекой - туда тоже запрещали ходить, потому что можно заблудиться.Я садилась на поваленное дерево и смотрела вглубь, туда, где деревья становились всё гуще и темнее. Думала: а что там? Страшно туда идти? Да, было страшно, но от этого ведь ещё интереснее, даже загадочнее.
Бабушка ругалась, когда узнавала. Но я всё равно ходила. Это было моё. Моё личное. Никто не мог у меня это отнять.
Всё изменилось в девятом классе.
Появилась Ленка. Перевелась к нам из города - худая, резкая, с мальчишеской стрижкой и вечно поджатыми губами. В первый же день влезла в драку с двумя парнями из параллельного - и вышла из неё почти без синяков.
Я смотрела на неё и думала: вот это человек. Не боится. Бьёт, если надо. Не прячется.
Так мы познакомились.
Ленка жила с бабкой через три улицы. Родители разбились на машине, когда ей было двенадцать. Она никогда об этом не говорила, но я знала - это сидело в ней, как заноза. Иногда по ночам она просыпалась с криком, а потом делала вид, что ничего не было.
Я молчала. Что тут скажешь?
Ленка посмотрела на меня долго, потом кивнула.
Она не ответила.
Я задумалась. Для себя? Я как-то не думала о будущем, впринципе меня мало волновало что будет потом. Безусловно это важно: экзамены, карьера, достаток, но это лишь поверхность айсберга. Я не задумывалась о мелочах, либо не хотела либо боялась чего-то. Мне не хотелось нагружать свою голову этим сейчас, как-то привыкла откладывать всё на самый последний момент. Вот выпущусь - тогда и буду думать об этом всём.
Мы стали общаться. Вернее, она говорила, а я слушала. Она рассказывала про город, про школу, из которой её выгнали, про родителей, которые разбились на машине. Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что я её перебью. А я не перебивала.
Однажды мы пошли гулять за посёлок. Забрели на старую ферму, заброшенную, с провалившейся крышей. Ленка полезла внутрь, я за ней. Внутри было темно, пахло сыростью. Ленка смеялась, а я смотрела, как свет пробивается сквозь дыры в крыше.
Я пожала плечами.
Мне нравилось с ней. Она была живая. Рядом с ней я чувствовала то же, что в заброшенном доме - этот сладкий страх, это покалывание в груди. Только сильнее. Потому что она была непредсказуемой. С ней могло случиться что угодно.
Позже случилась история, которую я запомнила. Это не было каким-то переломным моментом моей жизни, но скорее всего конкретно тогда я поняла кто я есть, и осознала своё отношение к жизни.
В школе появился новенький. Здоровый, наглый, с кулаками, которые говорили громче любых слов. Его боялись. Даже учителя старались не связываться.
Я видела, как он обижает мелких. Однажды он подставил подножку девчонке с подносом. Она упала, компот разлился, она сидела в луже и плакала. А он смеялся.
Я смотрела на это и ничего не чувствовала. Ни злости, ни жалости. Это была не моя жизнь, не мои проблемы. Я отвернулась и пошла дальше.
Вечером я думала об этом. Не о ней, о себе. Меня удивило, что я ничего не почувствовала. Раньше я думала, что люди должны что-то чувствовать, когда видят такое. А я не чувствовала. Значит, я другая. Это нормально.
Я словно должна была вступиться, даже имело место быть некое чувство вины как осадок от произошедшего. Но я давала себе отчёт в том что моя шкура важнее мне, чем кто-либо другой. Я не эгоистка, но и бежать навстречу каждому не собираюсь, иначе можно потерять себя.
ГОРОД
После школы Ленка уехала первой. Позвонила через месяц:
Бабушка плакала, но не держала. Собрала мне сумку - видавшую виды, ещё советскую, с оторванным ремешком, который она пришила белыми нитками - других не было. Сунула в карман маленькую иконку - потёртую, тёмную.
Я обняла её и уехала.
В автобусе я смотрела в окно на уплывающие поля, деревья, деревни. Считала столбы. Пятьдесят третий, пятьдесят четвёртый, пятьдесят пятый. Глупая привычка, но она меня успокаивала.
Я думала о бабушке. Как она будет одна? Кто ей воды принесёт, кто дров наколет? Но она сказала: "Езжай, Ника. Тебе надо". И я поехала.
Город встретил меня шумом, толпами, запахом бензина и жареных пирожков. Ленка ждала на вокзале, худая, с новыми серьгами в ушах.
Я любила сидеть на кухне поздно вечером, когда все уже спали. Плиты остывали, холодильник гудел, и в этой тишине можно было думать. Я смотрела на старую кафельную плитку - белую, в трещинах, с жёлтыми разводами у раковины - и считала трещины. Сто тридцать две трещины на левой стене, семьдесят восемь - на правой. Я знала каждую.
Работать я устроилась в пекарню - вставала в четыре утра, месила тесто, пекла булки. Руки болели, спина ныла, но деньги платили исправно. Я любила запах свежего хлеба - тёплый, сытный, обещающий, что всё будет хорошо. Даже когда всё было плохо, этот запах спасал.
Хозяин пекарни, дядь Саша, был мужик простой, но справедливый. Он заметил, что я работаю не хуже других, а иногда и лучше.
Я краснела, но было приятно. Впервые в жизни меня кто-то хвалил не за то, что я тихая и незаметная, а за дело.
Мы жили в коммуналке. Комната - двенадцать метров, две кровати, стол, шкаф. Общая кухня, общий туалет. Соседи - алкаш, вечно орущая тётка и тихая пара стариков.
Я устроилась в пекарню. Вставала в четыре утра, месила тесто, пекла булки. Руки болели, спина ныла, но деньги платили. Я откладывала. На чёрный день.
Ленка работала то в одном месте, то в другом. Иногда приносила пачки денег. Я не спрашивала откуда. Мне было всё равно. Главное, что со мной она была настоящая.
Я и не лезла. Мне хватало своей пекарни и своей усталости.
Мы ходили по заброшенным местам. Заводы, стройки, старые дома. Я любила это. Тишина, пустота, и только мы вдвоём. И этот сладкий страх - а вдруг обвалится? А вдруг кто-то есть внутри? А вдруг нас увидят?
Ленка смеялась, а я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Как тогда, в детстве, в заброшенном доме. Только теперь рядом была она.
Она засмеялась и полезла выше.
Я вновь возможно ввела её в некий ступор своим легкомысленным отношением к подобным вещам, хотя она мало чем от меня отличалась. Это всё скорее превратилось в некую зависимость от острых ощущений, мне понравилось чувствовать себя живой в подобные моменты. Мы отвлекались от рутины где ты ощущаешь себя роботом, даже не осознаёшь себя будто всё - видеоигра.
Она удивилась.
Она долго молчала, курила в окно.
Ленка посмотрела на меня.
Я кивнула. Легко сказать - жить.
Ленка кивнула, затянулась, выпустила дым в небо. Я смотрела на дым - как он поднимается, тает, исчезает. Интересно, куда он девается? Просто растворяется в воздухе, и всё. Как люди.
Мы сидели молча. Я смотрела на голубей, которые клевали крошки у скамейки. Один голубь был хромой - подволакивал лапку, но всё равно клевал, не отставал от других. Я думала: ему же больно, наверное. А он клюёт. Живёт.
В кофейне было хорошо. Чисто, светло, пахло кофе и ванилью. Я любила смотреть, как люди пьют кофе. Кто-то читает книгу, кто-то смотрит в телефон, кто-то просто сидит и смотрит в окно. И у каждого - своя жизнь, свои мысли, свои заботы. Интересно, думала я, а они замечают меня? Или я для них - просто часть интерьера, как столик или чашка?
Я научилась различать постоянных клиентов. Вон та женщина в очках приходит каждый вторник и четверг, пьёт капучино и читает детективы. Вон тот мужчина в костюме - по утрам, всегда берёт американо и круассан, читает газету. А вон та пара - молодые, влюблённые, сидят, держатся за руки и смотрят друг на друга.
Я смотрела на них и думала: а у меня так будет? Или я так и останусь одна?
В пекарне женщины жаловались на жизнь. На мужей, на детей, на деньги. Я слушала и думала: зачем вы так живёте? Если вам плохо - меняйте. А если не меняете - значит, не так уж плохо.
Одна спросила:
Она обиделась. Но мне было всё равно.
Ленка пропадала неделями. Возвращалась с синяками, злая, молчаливая. Иногда с ней приходили какие-то люди - Серёга, Руслан, Лысый. Они сидели на кухне, пили чай, говорили вполголоса. Я старалась не слушать, но иногда слова сами врезались в память: "точка", "товар", "стрелка".
Однажды я спросила:
Я не лезла. Но внутри росла тревога. Как тот дым от сигареты - сначала незаметно, а потом уже не продохнуть.
Но молчала.
Сон всё ещё снился мне. Старая "Волга", дождь, ворота с надписью "Край". Иногда я просыпалась и долго лежала, глядя в потолок. На потолке в нашей комнате было пятно - от протечки, наверное. Оно было похоже на карту Африки. Я смотрела на него и думала: а там, в Африке, тоже идут дожди? Или там всегда жарко?
Ленка спала на соседней кровати, свернувшись калачиком. Даже во сне она была напряжена - будто ждала чего-то. Я смотрела на неё и думала: а что у неё внутри? О чём она думает, когда остаётся одна?
Иногда мне казалось, что я знаю о ней всё. А иногда - что не знаю ничего.
СРЫВ
Всё случилось в ноябре. Я помню этот день до мелочей - потому что после него всё изменилось.
Я вернулась с работы поздно, замёрзшая, уставшая. В кофейне были проблемы с поставщиками, пришлось задержаться, пересчитывать остатки. В метро было душно, пахло мокрой одеждой и ещё чем-то кислым. Я считала остановки - семь до нашей. Сто тринадцатая, сто четырнадцатая, сто пятнадцатая. Глупая привычка. Но она помогала не думать.
Я замерла. Кровь на её руках, на одежде - тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампочки. На полу тоже кровь - капли, брызги.
Она долго молчала. Потом заговорила - тихо, отрывисто, будто выдавливала из себя каждое слово.
Она усмехнулась. Страшная усмешка - губы кривые, глаза пустые.
Я села рядом с ней на пол. В голове было пусто. Я смотрела на пятно на стене - маленькое, тёмное. Кровь? Грязь? Не разобрать.
Мне было дико интересно узнать о нашем будущем местонахождении, я будто была в ожидании чего-то великого. Конечно страх имел место быть, но он лишь завораживал меня. Нет, я не была бесстрашной героиней, но страх в данной конфигурации меня только подстёгивал к действию.
Последнее редактирование:
